О Владиславе Зубареве

Главное событие в художнической биографии Владислава Зубарева произошло в 1954-м, когда он поступает в Московский текстильный институт на факультет прикладного искусства. Там произошло его знакомство с Элием Михайловичем Белютиным, который стал первым и главным Учителем художника. С этого момента Зубарев делил свою жизнь на две неравные части — до и после встречи с Учителем, которого он в конце жизни назвал Автором судьбы. Белютин еще в 1946-м открыл в Москве свою первую вечернюю изостудию и к этому времени уже был известен как педагог с собственным пониманием формы и признающий абстракцию.

Удивительно, что индивидуальность Зубарева парадоксальным образом вызрела и утвердила себя на собственной, внеположенной ученичеству, территории искусства. Каким же образом индивидуальное прорастало через универсальное, что формировало художническую личность Зубарева? Это вопрос связан с абстракцией — главным художественным языком в 1950-е и первую половину 1960-х, интерес к которой возникал в герметичном пространстве, путем оттаивания глубоко замороженных импульсов в преддверии будущей «оттепели». Стилистика абстрактного искусства ассоциировалась с самой современной из возможных, и желание обратиться именно к такому языку было огромным искушением, где к потребности чувствовать себя новатором примешивался социальный вызов официальной пропаганде и принципам социалистического реализма.

Владислав Зубарев в 1961-м после окончания института вливается в студию Элия Белютина «Новая реальность», где учится и работает до 1977-го. Официальная работа Зубарева происходит в отделе художественного оформления тканей и текстильных изделий при Всесоюзном институте ассортимента изделий легкой промышленности и культуры одежды при Госплане СССР. В 1961-м при ВИАЛЕГпроме удалось организовать студию, руководил которой Элий Белютин.

Обстановка в студии Белютина представляла собой сочетание «жесткой изоляции от общества» с тем «огромным зарядом творческой энергии», о котором вспоминает Зубарев, и требовала от неординарного ученика высматривания ориентиров, выстраивания сетки творческих координат. Студийцы Белютина обращались как к великим предшественникам: Александру Иванову, Врубелю, Джотто, Рембрандту, Ватто, так и к модным тогда Пикассо и Поллоку. Широчайший разброс имен, стилей, направлений, влекущих студийцев, естественно происходил из художественной системы Белютина под названием «Теория всеобщей контактности», в которой все элементы (цвет, форма, пятно, пространство, глубина и т. д.) являются первоопределяющими знаками и соотносятся друг с другом в бесчисленных вариантах на многих смысловых и пластических уровнях, что ведет содержательность произведения к беспредметности.
Как бы ни оценивать сегодня личность и деятельность Элия Белютина, очевидно, что для Зубарева общение с ним было жизненной и творческой необходимостью, редким удачным совпадением энергетических потенциалов учителя и ученика. Это было сущностным содержанием его жизни, тогда как все рабочее время он отдавал советской технической эстетике. Зубарев, как и многие нонконформисты, разделяет жизнь на две части: официальная работа (заказы в Худфонде, преподавание, иллюстрации) и частное творчество (для закрытых просмотров и выставок).

В 1970-е период Зубарев максимально укрупняет темы своих работ и расширяет направленность поисков. Он откликается на античную мифологию — «Прометей», «Пенелопа», «Даная»; приближается к библейским образам: «Юдифь», «Мария»; пытается выстраивать философско-мировоззренческие векторы: «Художник и птица», «Пророк»; ищет героев среди современников: «Портрет Белютина», «Портрет Солженицина», и кроме того, много работает с натуры: «Деревенская красавица», «Обнаженная», «Невеста».
В живописном строе его работ все больше проявляется экспрессия. Множество композиций основывается на сюжетном дуэте, двуединстве мотива, и художника надолго увлекает пластическое воплощение двойственности, единства противоположностей, причем он остается в границах опознаваемых антропоморфных образов.

В июне 1976-го Зубарев формулирует свою задачу: «Мне необходимо вернуться к молниеносным почеркушкам, формулам, пластическим решениям и выполнять их в материале живописи, не заботясь о том, совпадает это полностью или не совпадает с сегодняшней концепцией пластического решения, усердно прорабатываемого шефом в студии. Такой метод мне позволит заявить, возможно, новый ход живописи, внутренне связанный с нашим течением, так органически мною воспринятым в течение 15 лет». Конфликты с Белютиным начинаются с временных отстранений от белютинских занятий и в августе 1977-го приводят к бесповоротному изгнанию из студии. Зубарев много работает самостоятельно, задумывает свои работы циклами, соединяя в полиптих разнородный тематический и образный материал — «Прометей», «Мыслитель», «Головы», «Женщина», «Тени», «Жизнь поэта». Эскизных замыслов много больше, чем можно физически реализовать, экспрессивный строй его полотен подчиняется чувственности, а не рефлексии.
В 1977-м группа художников-прикладников искала через Зубарева возможности заниматься у Белютина, что удачно совпало с новыми возможностями и потребностями Зубарева-учителя — так у него появился первый состав своих учеников. Студия обосновалась на подмосковной платформе «Снегири», на втором этаже частного дома одной из учениц, Галины Ивановой. Зубарев видит главной задачей помочь своим ученикам почувствовать освобождающую, раскрывающую внутренний потенциал человека силу искусства через «лавинообразный метод» преподавания.

Методика Зубарева находится в противофазе по отношению к методике традиционного художественного образования, она направляет не от формы к образу, а от образа к форме. Пример из записей 1981-го, о пленере под Мценском: «Этим летом мы называли себя „Светорадивы“, рисовали свет, перекладывая стихи иногда в живопись, расписывали деревяшки. Названия учебных заданий имели образный характер; „плывущие облака“, „икебана света“, „паруса света“, „вспаханная земля“, „свет земли“, „букет света“ и так далее».
Оставаясь в области соборных художественных практик, Зубарев преследует своей методикой задачу максимум — выявление истины, причем сугубо индивидуальной художнической принадлежности, но появившейся в условиях совместного обмена, трансляции и ретрансляции творческой энергии и информации. На уровне приема он использует авторский ход, который называет «лирические экспрессивные «поэмы», как вспоминает его ученица: «Ну просто невероятное чудо: Владислав никогда не говорил ни о каких программах и методиках — а мы рисовали — и всё получалось. Мы просто вместе пели».


Студенты Зубарева летом 1981-го «вышли во двор и со свечкой (Таня Гринева — спиритуалист) „крутили“ столик („блюдце“) […] Николай Николаевич Ге явился. Говорил много и охотно. Он сказал, что мы на правильном пути. В большом искусстве. И что у нас будет выставка в 1989 году. Так оно и произошло впоследствии». Зубарев предполагает, что удавшийся сеанс спиритизма был результатом их «наэлектризованного единодушия» — это определение очень подходит для описания творческой атмосферы зубаревской студии в целом.
Для творчества Зубарева этапным стал 1989 — год выставки в московском Центральном доме художника. Она стала его первой выставкой совместно с 25 художниками студии «Темпоральная реальность». Экспозиция представила результаты работы за почти десятилетний период по его методике и впервые официально репрезентировала его деятельность.

Владислав Зубарев предельно ясно сформулировал главную задачу своего искусства: «Время. Оно является формой существования нашей действительности. Движение пространства порождает новое время… Его больше или меньше, оно активней или пассивней, оно физическое или духовное, оно яркое или вялое, оно цветное или тональное, оно гуманное или бесчеловечное, субъективное или объективное. Оно затрагивает все, скапливается и разрежается в любой точке жизни, любом событии, предмете, человеческом переживании, действии. Оно живо в творческом труде… Искусство — форма времени. Духовное искусство не только выражает свое время, но способно и призвано формировать новое время, организуя новое пространство человеческого бытия, его новых внутренних связей».
Зубарев — это яркий художнический темперамент: восторг от творчества до ослепления, самоупоение процессом и невероятная работоспособность. Время Владислава Зубарева не прошло, оно только начинает предъявлять себя в нашей реальности, раскрываться для нашего сознания, в том числе — посредством произведений художника.

А. Успенский
2025